рассказ · 1876 · 11 глав
Рассказ ведётся от лица безымянного рассказчика-ростовщика (бывшего офицера): в предисловии «От автора» он поясняет, что не пишет обычную повесть, а как бы стенографирует свои мысли, расхаживая по комнатам, пока в зале на столе лежит его умершая жена. В «Главе первой» он вспоминает, как шестнадцатилетняя героиня (называемая «Кроткая») приходила к нему в лавку закладывать вещи — серёжки, медальон, старую куцавейку, — чтобы оплатить объявление о поиске места гувернантки; он делает ей предложение, они женятся, но между ними нарастает отчуждение, а затем происходит её «бунт» (глава V) и сцена, где она ночью подходит к спящему мужу с револьвером и держит его у виска, но не стреляет (глава VI). Во «Главе второй» рассказчик понимает, что потерял её любовь («Пелена вдруг упала»); она худеет, кашляет, к ней вызывают врача Шредера, который не находит серьёзной болезни; в финале, «поняв слишком поздно» и опоздав всего на пять минут, муж застаёт её уже бросившейся из окна с иконой в руках — она умирает, и текст обрывается на его горестном монологе над её телом. Оригинал без сокращений; слой подсказок к устаревшим словам добавим отдельно.
Я прошу извинения у моих читателей, что на сей раз вместо «Дневника» в обычной его форме даю лишь повесть. Но я действительно занят был этой повестью большую часть месяца. Во всяком случае прошу снисхождения читателей.
Теперь о самом рассказе. Я озаглавил его «фантастическим», тогда как считаю его сам в высшей степени реальным. Но фантастическое тут есть действительно, и именно в самой форме рассказа, что и нахожу нужным пояснить предварительно.
Дело в том, что это не рассказ и не записки. Представьте себе мужа, у которого лежит на столе жена, самоубийца, несколько часов перед тем выбросившаяся из окошка. Он в смятении и ещё не успел собрать своих мыслей. Он ходит по своим комнатам и старается осмыслить случившееся, «собрать свои мысли в точку». Притом это закоренелый ипохондрик, из тех, что говорят сами с собою. Вот он и говорит сам с собой, рассказывает дело, уясняет себе его. Несмотря на кажущуюся последовательность речи, он несколько раз противуречит себе, и в логике и в чувствах. Он и оправдывает себя, и обвиняет её, и пускается в посторонние разъяснения: тут и грубость мысли и сердца, тут и глубокое чувство. Мало-помалу он действительно уясняет себе дело и собирает «мысли в точку». Ряд вызванных им воспоминаний неотразимо приводит его наконец к правде, правда неотразимо возвышает его ум и сердце. К концу даже тон рассказа изменяется сравнительно с беспорядочным началом его. Истина открывается несчастному довольно ясно и определительно, по крайней мере для него самого.
Вот тема. Конечно, процесс рассказа продолжается несколько часов, с урывками и перемежками и в форме сбивчивой: то он говорит сам себе, то обращается как бы к невидимому слушателю, к какому-то судье. Да так всегда и бывает в действительности. Если б мог подслушать его и всё записать за ним стенограф, то вышло бы несколько шершавее, необделаннее, чем представлено у меня, но, сколько мне кажется, психологический порядок, может быть, и остался бы тот же самый. Вот это предположение о записавшем всё стенографе (после которого я обделал бы записанное) и есть то, что я называю в этом рассказе фантастическим. Но отчасти подобное уже на раз допускалось в искусстве: Виктор Гюго, например, в своем шедевре «Последний день приговоренного к смертной казни» употребил почти такой же приём и хоть и не вывел стенографа, но допустил ещё большую неправдоподобность, предположив, что приговоренный к казни может (и имеет время) вести записки не только в последний день свой, но даже в последний час и буквально в последнюю минуту. Но не допусти он этой фантазии, не существовало бы и самого произведения — самого реальнейшего и самого правдивейшего произведения из всех им написанных.
Первая глава закончилась, книга продолжается: впереди ещё 10 глав. Все главы открыты бесплатно и без входа в аккаунт.